Благодаря Кристоферу Нолану все снова увлеклись древнегреческой мифологией и творчеством античного поэта Гомера. Вояж масштабной «Одиссеи» по водам мирового проката ― отличный повод рассмотреть неразрывную связь кинематографа как новейшего из искусств со старейшими мифологемами (универсальными историями о героях, совершающих сказочные подвиги, и богах, спускающихся с Олимпа). Но рассматривать мы будем не прямые экранизации вроде «Трои» и «Геракла», а те фильмы, про связь с греческой мифологией которых вы могли даже не догадываться. Подробнее в материале Вадима Богданова.
Миф о Прометее как сюжет об одержимости
О том, что Роберт Эггерс обожает поверья, легенды и мифы, свидетельствует каждый его фильм. Дебютировав с хоррора по мотивам фольклора Новой Англии, Эггерс в своей второй картине обратился к образам из древнегреческой мифологии, но не напрямую. По сюжету «Маяка» молодой человек по имени Эфраим (Роберт Паттинсон) прибывает на удалённый от цивилизации остров, чтобы стать помощником смотрителя Томаса Уэйка (Уиллем Дефо). Уэйк строго-настрого запрещает Эфраиму подниматься к прожектору, но свет продолжает манить героя, как огонь завораживал Прометея, символизируя высшее знание и абсолютную власть.
Роберт Эггерс, используя сеттинг Новой Англии конца XIX века, насыщает свой фильм множеством аллюзий на мифы Древней Греции: например, здесь есть образ чайки, клюющей печень ослушавшегося героя, а старик Томас Уэйк по своей изворотливой натуре напоминает древнегреческое морское божество Протея, сына Посейдона. Поэтому история о том, как два смотрителя маяка сходят с ума на отдалённом острове, оказывается не так проста, как кажется на первый взгляд, и оборачивается психологическим столкновением между Прометеем и Протеем.
Также миф о Прометее является основополагающим в классической истории учёного Виктора Франкенштейна, возомнившего себя богом. В романе Мэри Шелли уточнение «Современный Прометей» даже вынесено в подзаголовок, однако с годами такая вроде бы очевидная параллель затёрлась множеством интерпретаций «Франкенштейна», как хороших (Джеймса Уэйла или Кеннета Браны), необычных («Франкенвини» Бёртона), так и откровенно плохих (тот боевик с Аароном Экхартом). И здесь нужно отдать должное Гильермо дель Торо, который в прошлом году снял пусть и не лучший фильм в своей карьере, но довольно точную экранизацию Шелли и предельно близкую к философскому подтексту мифа о Прометее.
Дель Торо не стал акцентировать внимание на безумстве созданного монстра, а сосредоточился на гордыне творца, разрушающей его изнутри. Виктор (Оскар Айзек) с помощью науки и электричества овладел «божественным огнём», способным даровать жизнь. И горько за это поплатился. Как и герои из фильма «Прометей» Ридли Скотта, где люди не стали дожидаться помощи и сами на космическом корабле отправились на другую планету за «огнём» ― тайной своего происхождения. Образ Прометея в самой философской части из франшизы «Чужой» примеряет андроид Дэвид (Майкл Фассбендер), заигравшийся в «создателя». Таким образом миф о Прометее становится идеальный прообразом сюжета о героях, оказавшихся в плену своей собственной жажды запретных знаний.
Миф о царе Агамемноне как сюжет о расплате
Если и есть на свете режиссёр, которому было по праву рождения суждено в своём творчестве обратиться к наследию античной мифологии, то это, безусловно, грек Йоргос Лантимос. В 2017 году он представил «Убийство священного оленя» ― абсурдистское кино, в котором успешный хирург Стивен (Колин Фаррелл), совершив ошибку на операционном столе, повлёкшую за собой гибель человека, теперь вынужден принести в жертву члена собственной семьи. Это напрямую перекликается с историей царя Агамемнона, который был вынужден принести в жертву свою дочь после того, как случайно убил оленя в священной роще богини Артемиды. Лантимос превратил трагедию Еврипида «Ифигения в Авлиде» в тревожную драму о моральной дилемме и расплате.
Кстати, Йоргос Лантимос по мелочам вдохновлялся древнегреческими мифами и в других своих фильмах. Например, мотив превращения людей в животных из «Лобстера» отсылает к метаморфозам из античных мифов Овидия. В «Клыке» мы видим в миниатюре изолированный, тоталитарный мир, управляемый всемогущим параноидальным патриархом, обладающим всеми чертами Зевса. А его недавняя «Бугония» получила своё название непосредственно от одноимённого древнегреческого ритуала, который описывается как мифологический процесс появления пчёл из туши мёртвого быка.
Миф о Сизифе как сюжет о временных петлях
В британском мистическом триллере Кристофера Смита «Треугольник» мифологическая подоплёка вскрывается не сразу. Долгое время мы наблюдаем за матерью-одиночкой (Мелисса Джордж), которая срывается на своего сына, затем отправляется в морской вояж на яхте с друзьями, а оказавшись на большом пустом лайнере, становится добычей незнакомца с дробовиком. Первую подсказку мы получаем, увидев название лайнера: Aeolus (то есть Эол, имя древнегреческого бога ветра, который однажды помог Одиссею). Через какое-то время герои не удерживаются и всё-таки прямо проговаривают миф о Сизифе, вынужденном за свой проступок вечно вкатывать на гору огромный камень, который постоянно падает вниз.
Выходит, что миф о Сизифе ― это поучительный протосюжет всех фантастических историй о том, как герои раз за разом проживают один и тот же день. Мифологема, без которой не было бы ни «Дня сурка», ни «Грани будущего», ни «Зависнуть в Палм-Спрингс», да и сотен других фильмов про подобные временные парадоксы. Однако эти фильмы берут из мифа лишь драматургический конструкт, а вот в «Треугольнике» бесконечная временная петля используется как прямая аллегория мифа о Сизифе. Во-первых, потому что здесь героиня также получает наказание за игры со смертью (в той же «Грани будущего» всё происходит случайно), а во-вторых, СПОЙЛЕР, никакого хеппи-энда не предусмотрено, ведь и Сизифа боги обрекли на вечные страдания.
Миф о Пигмалионе как сюжет о технологическом прогрессе
Минималистический технотриллер Алекса Гарленда «Из машины» переосмысляет миф о Пигмалионе, скульпторе, влюбившемся в высеченную им из слоновой кости статую. Здесь айти-миллиардер (Оскар Айзек), ведущий уединённый образ жизни в доме посреди леса (ровно как и Пигмалион), создаёт девушку-робота (Алисия Викандер) с саморазвивающимся искусственным интеллектом. Его творение получилось настолько прекрасным, что в него влюбляется и сам создатель, и нанятый им для тестирования своего изобретения молодой программист Калеб (Донал Глисон).
А за 30 лет до напряжённого триллера Алекса Гарленда миф о Пигмалионе на комедийный лад переложил Джон Хьюз в фильме «Ох уж эта наука!», где парочка пубертатных подростков создаёт идеальную женщину. По мотивам фильма потом сняли сериал «Чудеса науки», захвативший на какое-то время умы молодёжи на постсоветском пространстве тоже.
Миф об Одиссее как сюжет о возвращении домой
Мифологема Одиссея служит не просто универсальной историей о возвращении домой, но и залогом образцового приключенческого сюжета, который гибко подстраивается под любой сеттинг. Например, под сеттинг Америки эпохи Великой депрессии, куда братья Коэн перенесли поэму Гомера в своей музыкальной комедии «О, где же ты, брат?». Режиссёры не скрывают, что вдохновлялись «Одиссеей», указав имя античного автора в титрах. Однако это всё же далеко не прямая экранизация, как у Нолана, а вольная интерпретация, где набриолиненный герой Джорджа Клуни, преступник в бегах, пытается вернуться к своей Пенелопе (Холли Хантер) сквозь дебри комичных неприятностей. По пути ему встречаются «сирены» у реки, слепой прорицатель и даже одноглазый продавец Библии (из Джона Гудмана вышел отличный Циклоп): всё как у Одиссея, но только с песнями, плясками и перестрелками.
Ещё один не такой очевидный пример (хотя если посмотреть на название…) ― это шедевр научной фантастики Стэнли Кубрика «2001: Космическая одиссея». Кубрик с писателем Артуром Кларком изменили безбрежный океан на безграничный космос, по которому их герой пытается не вернуться домой к жене, а, наоборот, совершить скачок вперёд в неизведанное будущее. Кубрик заканчивает экспедицию у Юпитера, Юпитер — это римское обозначение бога Зевса, по указу Зевса начинается возвращение Одиссея домой. Но в обоих произведениях герои достигают конечной точки с чувством смятения. Да и первое долгое путешествие человека на космическом корабле навстречу неизвестности не сильно отличается от долгого странствия человека в деревянной лодке, которому остаётся только догадываться, что его ждёт в конце пути.
Миф об Эдипе как сюжет о неминуемой трагедии
История царя Эдипа ― одна из самых жестоких в древнегреческом пантеоне. Пытаясь избежать предначертанной участи, герой невольно делает всё, что, наоборот, приближает его к исполнению страшного рока. Звучит как отличный драматургический материал для корейского режиссёра Пак Чхан-ука, славящегося глубоко психологическими фильмами с шокирующими поворотами сюжета. «Олдбой» ― как раз такой фильм и по совместительству одна из лучших интерпретаций мифа об Эдипе в кинематографе, где режиссёр бережно следует всем его основным канонам: незнанию кровного родства, трагическому фатализму и страшному наказанию после осознания правды.
Корейского мужчину О Дэ-су (имя неспроста созвучно с Oedipus, латинским обозначением Эдипа) посреди бела дня похищает неизвестный и держит его в заточении на протяжении 15 лет. Потом так же внезапно отпускает на свободу. О Дэ-су тут же вступает на тропу мести, делая всё, чтобы отыскать своего обидчика. Но он даже не догадывается, что его путь к отмщению и есть сама месть. Только направленная в его сторону. Пак Чхан-ук, экранизируя одноимённую мангу, делает акценты на пронизывающую всю его фильмографию тему природы зла и бережно переводит античный миф в форму стильного корейского нуара.
В немецком фильме «Музыка», получившем приз за лучший сценарий на Берлинале-2023, мастер берлинской школы Ангела Шанелек в свойственной себе минималистичной и немногословной манере представляет современную адаптацию мифа об Эдипе. Герой здесь тоже по незнанию убивает кровного отца, за что попадает в тюрьму, а потом на воле влюбляется в женщину, не догадываясь, что она его мать.. Это в большей мере приземлённое экспериментальное кино, где большинство диалогов заменено музыкой и пением.
А Дени Вильнёв в своём прорывном фильме «Пожары» подходит к мифу об Эдипе с размахом, перенося локальный сюжет в реалии масштабной гражданской войны на Ближнем Востоке. Повествование ведётся от лица близнецов, которые по крупице расследуют загадку о том, кем был и как умер их отец. Шокирующая развязка способна сделать больно, потому что только в моменте полного осознания ситуации параллель с античным мифом становится очевидной. Вильнёв и драматург Важди Муавад (автор пьесы-первоисточника) искусно вывернули известный сюжет в историю о том, как ненависть порождает новые пожары в человеческих душах.
Миф об Орфее как сюжет о прекрасной, но обречённой любви
Один из самых красивых, но в то же время трагичных мифов Древней Греции ― это миф об Орфее и Эвридике. Певец Орфей спускается в мир мёртвых за своей возлюбленной. Аид отпускает её, но с условием, что, пока они покидают его царство, идущий впереди Орфей не оглянётся назад на Эвридику. Но тот, разрываемый чувствами, всё же оборачивается, теряя свою любовь навсегда. Две самые очевидные и посему известные адаптации мифа ― это французский «Орфей» 1950 года и бразильский «Чёрный Орфей» 1959 года.
Сюрреалист Жан Кокто перенёс сюжет мифа в послевоенный Париж, поэтично исследовал взаимосвязь искусства и смерти. А его соотечественник Марсель Камю, наоборот, рассмотрел тот же сюжет через призму лирического реализма, переместив место действия в бразильские фавелы. Если у Кокто Орфей был тщеславным популярным поэтом, то у Камю ― простым кондуктором трамвая, влюбившимся в провинциальную девушку. Вообще латиноамериканская культура с её воспеванием Дня мёртвых довольно близка мифу об Орфее, что доказывает, например, анимационная картина «Книга жизни», интерпретирующая античный сюжет через мексиканский колорит.
В постапокалиптическом мюзикле «О’Десса» с Сэди Синк миф получает гендерный разворот ― там уже девушка должна спасти своего любимого. В другом мюзикле, уже более классическом («Мулен Руж!»), Баз Лурман представляет загробное царство Аида как парижское кабаре. Оттуда главный герой, нищий, но талантливый поэт Кристиан (Юэн Макгрегор), пытается вызволить свою возлюбленную Сатин (Николь Кидман).
Но, пожалуй, самое нежное, тонкое и оригинальное прочтение мифа об Орфее вышло у итальянской постановщицы Аличе Рорвахер, которая работает с античной фактурой посредством магического реализма и сохранившихся на Апеннинском полуострове артефактов той эпохи (вазы, статуэтки, фрески). В «Химере» археолог Артур (Джош О’Коннор) настойчиво ищет проход в мир мёртвых, куда ушла его любимая. Он расхищает гробницы, раскапывает могилы, буквально рвётся под землю ― всё это метафора той роковой ошибки Орфея в финале мифа. Артур постоянно оглядывается назад, вспоминая утерянную навсегда любовь, вместо того чтобы наслаждаться жизнью здесь и сейчас.
