
В российский прокат выходит выдающаяся в своей неожиданной трогательности картина «Рокки — это я» — сказ про то, как снимался фильм «Рокки», а вернее, то, как Сталлоне творил свою собственную историю вопреки Голливуду. Олег Ковалёв посмотрел новую работу режиссёра «Зелёной книги» и «Тупого и ещё тупее» и обнаружил себя в слезах и восхищении после финальных титров. Неожиданная для него реакция, поэтому и рецензия получилась под стать. Не кинокритический разбор, как мы привыкли, а личная попытка разобраться, почему нам всем в XXI веке так нужен «Рокки — это я». Да и в целом кино.
«Рокки — это я»
Другие названия: I Play Rocky
Жанр: биография, драма, комедия
Страна: США
Режиссёр: Питер Фаррелли
Продюсер: Тоби Эммерих, Кристиан Баха, Питер Фаррелли, Пол Карри, Мишель Уайсс
Сценарий: Питер Гэмбл
Оператор: Шон Портер
Композитор: Дэйв Палмер
В ролях: Энтони Ипполито, Аннасофия Робб, Тоби Кеббелл, Пи Джей Бирн, Джей Дюпласс, Трейси Леттс, Мэтт Диллон
Мировая премьера: 12 сентября 2026 (TIFF)
Прокат в РФ: 19 ноября 2026
Время: 2 часа 8 минут
Возрастной рейтинг: 18+/PG-13
Letterboxd: 3,8/5
Rotten Tomatoes: 87 % (критики), 97 % (зрители)
Metacritic: 68/100
Синопсис: История Сильвестра Сталлоне, который пытался пробиться в киноиндустрию, написал сценарий «Рокки» и отказался продавать его без права сыграть главную роль.
Знаешь, я кинокритик. Моя работа — критиковать кино. Правда, в этой профессии нет единодушного мнения, чему она служит и зачем нужна.
Одни говорят, что критиковать — равно анализировать. Разбираться, что автор хотел сказать и какие приёмы для этого использовал. Это значит копать глубоко и не беспокоиться о том, что читателя лишают простора для воображения.
Другие считают, что рецензия должна строить мост между зрителем и режиссёром. Прояснять контексты (исторические, автобиографические, жанровые, национальные), которые фильм либо упомянул вскользь, либо вовсе не озвучил. А потом вежливо отходить в сторону, чтобы читатель сам сделал выводы.
Третьи делают всё, чтобы их писанина читалась как самостоятельное художественное произведение. Как нечто, способное настроить на общий с фильмом лад — только без разжёвывания магии кино и без перечисления интересных фактов с IMDb.
Четвёртым вообще кажется, что кинокритиков развелось неоправданно много и что им следовало бы взять пример с нотариусов (которые вступают в должность, только когда другой нотариус умирает или уходит на пенсию).
Ещё есть пятые. Гуру, постигшие все уровни дзена. Они перескажут сюжет, а в конце добавят, что актёр/актриса наиграл(а) на «Оскар».

Подходов много. Каждый имеет право на жизнь. Но вот в чём загвоздка.
Ни одна из киноведческих теорий не даёт тебе инструкции, что и как писать о фильме, который оставил тебя в слезах. Особенно когда этого добился непритязательный байопик о парне, который смог. Особенно когда этот байопик снял режиссёр «Тупого и ещё тупее».
Впрочем, ответ я знаю и без теорий. Написать об этом можно прямо. Не отстраняясь от эмоций, не лукавя с читателем и не пытаясь уравновесить всё хорошее мелочными претензиями. (Мол, помните сцену в машине, когда жена Слая поймала его на лжи? Ну вот, это было опасно близко к клише, чуть не убило всё suspension of disbelief.)
Теперь следующий вопрос. Зачем писать об этом прямо? Тем более от собственного имени, а не от обезличенного третьего лица? Затем, что порой только так можно: а) понять, как именно фильм довёл тебя до слёз; и б) подобрать слова так, чтобы информация о слезах принесла читателю хоть какую-то пользу.


И вот что я решил. Если «Рокки — это я» — это фильм о том, зачем они снимают фильмы, тогда текст про него должен быть о том, зачем мы про фильмы пишем. А пишем мы (в большинстве своём) потому, что любим кино. Любим смотреть его, разбирать, переводить с визуального на литературный. Любим служить таким же читателям, которые сначала смотрят фильм, а потом — если он им очень понравился — ищут способы подольше задержаться в его мире, в том числе через впечатления других людей.
Как вообще было дело. «Рокки», оригинального, 1976 года выпуска, я впервые посмотрел за месяц до премьеры «Рокки — это я». А до этого долгие годы варился в уверенности, что в XXI веке смотреть там нечего. Не потому, что там будет что-то банальное, какой-то «типичный фильм от кумира боевичков». Просто за эти 50 лет след от костяшек Рокки так впечатался в поп-культурную грушу, что посмотреть его теперь — значит исполнить ритуал вежливости. Не узнать ничего такого, чего не знаешь от его спортивно-драматических преемников.
Я ошибался. Сильно ошибался. Оказалось, «Рокки» вообще не про спорт. И не про преодоление трудностей. И даже не про достижение мечты.
Он про парня, который ходит, что-то бубнит себе под нос, с рыбками в аквариуме общается, с псом любимым играет. У него особая быковатая походка — такая же узнаваемая, как шажочки Бродяги Чаплина или сумбурный полубег капитана Джека Воробья. Своя манера подбрасывать гандбольный мяч. Распальцовки какие-то с уличной шпаной. Когда Рокки ловит возможность разговориться, он делает это завораживающе — бесконечными, удивительно размеренными монологами. Слушать их — всё равно что ехать по ухабистой дороге и чувствовать, как тряска складывается в ритмичную просёлочную мелодию.

У предубеждения был и второй уровень. Пока я не смотрел «Рокки», насмотренность росла в другом кино. В том числе на современниках «Рокки» по эпохе Нового Голливуда. А что такое Новый Голливуд? Это когда американцы решили, что они могут снимать как французы. Когда молодые режиссёры объявили себя Авторами и схватили студии за грудки — потому как могли принести им бешеные деньги за бюджет в мешок собачьего корма.
Со стороны казалось, будто «Рокки» в эту братию не вписывается. У них узнаваемые режиссёрские приёмы, темпераментные актёрища в кадре, накал социального напряжения с Вьетнамом и Уотергейтом на фоне. А у него просто чел-борцуха, который на голой вере собрал по миру $225 миллионов (за один несчастный лям бюджета), а между делом урыл всех на «Оскаре». Разве что поснимали его на революционный стедикам, без которого не случилось бы великой сцены подъёма по лестнице. И то, до «Рокки» его обкатали два фильма подороже.
Потом случился первый в жизни просмотр. А за ним вопрос. Почему не вписывается-то? С какой вообще стати «Рокки» — это «один из первых гвоздей в крышку гроба Нового Голливуда», а не один из его грандиознейших триумфов? Слая как автора здесь не меньше, а то и больше, чем Скорсезе в «Таксисте» или Сидни Люмета в «Телесети». И вот почему:
- Во-первых, те же «Таксист» и «Телесеть» ассоциируются не только с режиссёрами, но и с самобытными сценаристами — с Полом Шредером и Пэдди Чайефски соответственно. Что в который раз напоминает о нерешаемом вопросе «авторства» в дорогом и коллективном творчестве.
- Во-вторых, собственный сценарий Сталлоне писал под себя — и бился до победного за право эту роль сыграть. А Новый Голливуд, миновав все правды и неправды, каким-то чудом дал ему этот шанс. Ему — парню с перекошенным лицом, который ещё пару лет назад от безысходности согласился сняться в порно. Ни одна другая эпоха не допустила бы такого. А беспечно-бешеные 70-е допустили. И не прогадали.

Так откуда взялись слёзы? Ответ: от простой человеческой тяги к чему-то постоянному, узнаваемому и — самое главное — вызывающему сопричастие.
Ведь «Рокки — это я» — ни разу не трагедия. В начале фильма Слай-Ипполито бомжует по обочинам под такую музычку, будто даже упавший на голову метеорит он сдюжит со словами «Ладно, бывало и хуже». Потом, когда Сильвестр приводит будущую жену Сашу (Аннасофия Робб) знакомиться с отцом Фрэнком-старшим (Мэтт Диллон), у последнего все истории о том, какой сыночек не такой. А у сыночка все ответы — лишь смех да колкости без груза детских обид.
Ни ноты превозмогания в этой интонации. Только сила как пассивная характеристика. И Слай как золотая середина между ролевой моделью и обычным смертным.
Что фильм, что фильм о фильме — оба бенефисы главного героя. Но бенефисы, которых не случилось бы без ансамбля сопричастных. Без полярного дуэта продюсеров: эмпата Чартоффа (Тоби Кеббелл) и язвы Уинклера (Пи Джей Бирн). Без режиссёра Эвилдсена (Джей Дюпласс), который ушанку на себе порвал, но оживил чужую историю за считаные гроши. Без собирательной фигуры вредного студийного босса (Трейси Леттс), докрутившего фильму необходимый антагонизм. В конце концов, без бесконечно преданной жены, чьё присутствие в зале стоит того, чтоб во всё горло кричать её имя с ринга, пока бьёт последний гонг.
Так и выходит, что Рокки — это я/ты/все мы. Это два слоя истории о том, что быть собой не стыдно, а полезно для здоровья. Как то упражнение, которое дважды в день сделаешь, и спина болеть не будет. А со спиной поправится и вера — в себя, в свои мечты и в людей, которые помаленьку помогут.










