29 января спустя 100 лет после триумфального показа в кинотеатре «Художественный» канонизированный фильм Сергея Эйзенштейна вновь выходит на российские экраны силами К24. О том, почему спустя столько времени фильм по-прежнему оказывает сокрушительный эффект на зрителя, рассказывает Алексей Васильев.
Монтажная склейка не успевала высохнуть. Тогда Эйзенштейн плюнул на плёнку, растёр слюну языком, приклеил на неё последний кадр встречи восставшего броненосца с царской эскадрой и сунул бобину под мышку Грише Александрову, чтобы тот вспрыгнул с ней на свой мотоцикл и доставил в Большой, где оркестр полным ходом играл мешанину из Бетховена и Чайковского, аккомпанируя панике на Одесской лестнице.
Так проходила премьера лучшего фильма всех времён и народов. Лучшего в нём узнали сразу — у нас, потом в Берлине, где для его сопровождения впервые сочинили специальную музыку, затем — в Париже, на Всемирной выставке. Окончательно канонизировали в Брюсселе в 1958-м, во времена расцвета фестивального движения, когда впервые провели опрос ста лучших кинокритиков мира и выяснили, что номер первый — это «Броненосец “Потёмкин”». Со временем место это сдвигалось — рождались новые фильмы, но из обоймы он не выпадал никогда. Сходите и убедитесь — у него упругое, как мяч, лицо 21-летнего боксера и огэпэушника Ивана Боброва, чья нарядная мускулами спина примет первый из 400 ударов этого нахального фильма.
Эйзенштейну в тот вечер 21 декабря 1925 года, когда он плевал на плёнку, было 27 лет, его ассистенту Александрову — 22, Советской России — 8, и даже самому кинематографу ещё не стукнуло 30. В рекордные сроки они натворили то, что натворили, просто потому, что ещё не знали, что сделать это невозможно. Монтировали последнюю часть, когда премьера шла уже полным ходом. На уткнувшемся в скалы прежде, чем быть сданным в утиль, ржавом броненосце снимали кадры отполированной слаженности корабельных ритуалов, которые до сих пор без кавычек повторяют в Голливуде всякий раз, как снимают про ВМФ. И оператор Тиссэ, добиваясь ракурсов, плющивших зрителя, раскачивался со своей камерой на якоре морского чудища, чьё брюхо было набито неразорвавшимися минами и каждая неверная встряска могла стать последней для киногруппы.
В общем-то, и фильм их получился о том, что счастье человечества легко доступно — всего и делов-то, что сбросить с плеч оковы слова «нельзя». У Наума Клеймана, бывшего научным консультантом на той самой эталонной реставрации «Броненосца» 1976 года, с музыкой Шостаковича, которую мы скоро и увидим вновь в кинотеатрах, в том самом 76-м вышла маленькая обворожительной чёткости и глубины статья, в которой он показал, как Эйзенштейн в «Броненосце» составляет рядышком наносные смыслы вечных понятий, таких как «спасение» или «братья», — слово, чаще других возникающее отдельным родченковским титром в этом фильме. И высвобождает их подлинное ясное звучание от тех, что присваивали им религии, государства, армии, культуры. Казалось бы — надстройки, слова, фуфло, что они против природы? А вот плечи Ивана Боброва — такие сильные, а в том эпизоде, где матросы в люльках, что коконы в «Матрице», эти плечи содрогаются от рыданий, как у дитяти малого, и титр — «Обидно!» За час Эйзенштейн освобождает их от этого груза — для жарких объятий, дружеских приветствий, для жирной куропатки, наконец, а как же?
И, конечно, для махни. Потому что, чтобы расправить плечи, сперва всё равно придётся навалять той горстке немощных, как правило, людей, что своими «Нельзя, ай-ай-ай!» прячут чистое счастье смыслов под замками слов. В 2004 году для открытого показа «Броненосца» на Трафальгарской площади свой саундтрек к нему записали Pet Shop Boys. Так вот, когда Бобров и его братва гоняются по палубе за этими гадами, то всякий раз, когда кулак растирает какое-нибудь ехидное пенсне или надменный клинышек бородки, Нил Теннант на звуковой дорожке своим ясным тенором вскрикивает по-русски «Да!» — с той самой интонацией, с какой кричишь, убеждаясь, что твой посланный через головы противников мяч аккуратно вписался в их ворота. Шостакович нагружает эту сцену грозой, которой в ней нет, — Теннант возвращает ей борзость.
Не в обиду будет сказано реставраторам 1976 года, приспособившим Шостаковича для нужд «Броненосца» исходя из советской исторической перспективы времён развитого социализма, — с музыкой Pet Shop Boys, где синтезатор то и дело оставляет накативший буржуазный сентимент мелодии, как берег за бортом, сбегая на октаву выше, фильм сегодня смотрится лучше всего. С ней потеряла разве что Одесская лестница — растащенная на цитаты, откровенно трюковая, да и живописущая, по сути, хаос неорганизованной толпы, она совсем не интересна английским парням. И здесь есть свои потери — под их музыку не читается смешным тот момент, что первым-то бежит мужик на утюгах, резвее всех двуногих, пересекая кадр слева направо и прокладывая путь всем будущим живописным пиратам из мультиков про доктора Айболита и Остров сокровищ.
Зато сполна раскрывается поэзия тумана, незапланированного и снятого Тиссэ, что называется, на шару. Его портовые пейзажи обнаруживают прямую генеалогическую связь с аналогичными картинами Альбера Марке, и обращаешь внимание, что впервые-то камера в этом снятом в основном со статики — как тогда и снимали — фильме сдвинется с места, обнаружив это «ах!» чуда движения, как когда кабинка американских горок впервые бухает в невесомость, сдвинется с мёртвой точки, поплывёт, полетит не на лестнице и даже не когда паруса яликов с куропатками да свиньями потянутся к проголодавшемуся броненосцу, а здесь, в безлюдных ночных зарисовках. После серии статичных, как тихий час, композиций, фотографий, сменяющих друг друга в альбоме, она вдруг возьмёт и проскользит вдоль трёх пришвартованных под закатными облаками яхт — и вспомнишь, что уже был пленён этим, именно и точно этим, до такта движения камеры, до миллиметра композиции. Только это было в цвете, у Лелуша, в «Мужчине и женщине».
А потом начнёшь замечать уже безостановочно, пока это не станет кодой фильма, его доминантой — в «Броненосце» гораздо больше нежности, чем принято считать, чем виделось раньше, её в нём вообще больше, чем нагаек и паники. Нагайкой в глаз получают в нём одиночки, которые тоже шумели словами, просто, может, не такими опасными,– суфражистскими, народническими, а всё-таки — шумели, заглушая ими смысл. Один вообще орал «Бей жидов!» — и совершенно правильно за это получил.
А больше в фильме плеч и рук, протянутых и приветственно машущих друг другу. «Братья!» — и панику оставляешь за бортом с сердцем лёгким, как у пятнадцатилетнего капитана, отчалившего в свой первый круиз. «Броненосцу» дано за час дать зрителю это почувствовать шкурой. Истину, о которой Барбра Стрейзанд так хорошо спела ещё в 1967-м:
Give me some men who are stout-hearted men
Who will fight for the right they adore,
Start me with ten of the stout-hearted men
And I’ll give you some ten thousands more,
Shoulder to shoulder and bolder and bolder…
Именно так, плечом к плечу, ступайте на вечно молодого «Броненосца» и — объединяйтесь!
