19 марта на Wink вышел последний эпизод второго сезона сериала «Дети перемен» — гангстерской семейной саги Сергея Тарамаева и Любови Львовой, действие которой происходит в 1990-х. Во второй части главная героиня Флора (Виктория Исакова), мать троих детей от очень разных отцов, бросает работу в троллейбусном парке и берёт на себя руководство местной ОПГ, вступая в смертельное противостояние со старшим сыном Петром. Подробнее о финале читайте в рецензии Марии Кувшиновой.
Гибрид Достоевского и Тани Булановой
Представьте себе, что старик Карамазов — женщина и водит троллейбус. Её старшего сына зовут Пётр, и он всё такой же человек необузданных страстей: порывистый, расточительный, способный на подлость и подвиги одновременно. Средний по имени Юра по-прежнему интеллектуал и бунтарь, но ум без веры приводит его к катастрофе. Младший Руслан — кроткий и слабый, но умеющий по-настоящему любить; компенсируя душевную мягкость физической силой, он занимается боксом, как и другая кинематографическая инкарнация Алёши Карамазова — Рокко Алена Делона в «Рокко и его братьях» Лукино Висконти.
Подобно Висконти, Сергей Тарамаев и Любовь Львова, которые сами пишут себе сценарии, не стесняются прямых заимствований из классики, будь то кино или литература, но не пытаются казаться слишком нишевыми или слишком интеллектуальными, подмигивая посвящённой аудитории.
Парафраз хичкоковского «Психо» в декорациях малогабаритной постсоветской квартиры; цитаты из Достоевского и «Тараса Бульбы», символический сквозной сюжет с «Пиковой дамой» Пушкина и Чайковского — аллюзии работают, потому что они знакомы широкой аудитории и потому что почти до неузнаваемости растворены в оригинальном сюжете из российских девяностых.
Сюрреалистический надрыв Достоевского — порой избыточный — присутствовал и в предыдущих проектах дуэта, например, в фильмах «Зимний путь» и «Метаморфозис». Опера как образец национального итальянского искусства и квинтэссенция пафоса становится завершающим аккордом трилогии Копполы «Крёстный отец» — ещё одного очевидного референса для «Детей перемен», с той лишь разницей, что лидером ОПГ являются не слабые мужчины, а сильная женщина Флора, чьё имя отсылает к древнеримской богине цветения. Слово по учебнику психоанализа, восстание Петра против матери происходит через идентификацию себя с отцом-бандитом; два сезона сериала — репрезентация классического расщепления материнской фигуры на «хорошую», дарующую (в первой части) и «плохую», угрожающую и лишающую. В основе драматургии «Детей перемен» лежат проверенные временем схемы и блоки, только тасуются они в лихорадочном бреду.
Тотем и табу
Изумительная дерзость авторов, когда смотришь и задаёшься вопросом «Да не могут же они всерьёз…» («Да не могут же они всерьёз приписать мёртвой певице хит Татьяны Булановой “Не плачь!”?), достигает своей кульминации в первой серии второго сезона, когда только что потерявший возлюбленную Юра встречает в петербургской подворотне Алексея Балабанова и пьёт с ним водку, погружая нас в делириозный мультивёрс русского кино, ведь роль Юры исполняет сын режиссёра Бориса Хлебникова — Макар.
К середине прошлого десятилетия Балабанов, которого не стало в 2013-м, окончательно превратился в отцовскую фигуру как минимум для части российских кинематографистов, сдвинув с этой позиции Тарковского, чьи фильмы «Иваново детство» и «Андрей Рублёв» он особенно ценил. В своей второй картине «Однажды в провинции» (2008) Катя Шагалова не только наследует мрачную атмосферу распада из «Груза 200», но и заимствует у него актёров: молодого Леонида Бичевина и Алексея Полуяна, для которого роль милиционера Журова стала самой известной в карьере. Игорь Волошин называет себя прямым наследником старшего товарища, вдохновившего его на автобиографическую картину «Я» (2009). Если склонный к лобовым решениям Юрий Быков прямолинейно посвящает памяти коллеги свой остросоциальный фильм «Дурак» (2014), то в молодёжной мелодраме «14+» (2015) Андрея Зайцева оммаж аккуратно вплетается в ткань повествования (подросток в исполнении Глеба Калюжного любит Данилу Багрова так же, как он любит Супермена и трансформеров).
В 2025 году, после выхода сериала Душана Глигорова «Аутсорс» про теневую жизнь отдалённой российской тюрьмы из 1990-х, «Афиша» опубликовала список из десяти современных российских проектов «в духе Балабанова». Кроме самого «Аутсорса», в него вошла и «Нуучча» (2021) Владимира Мункуева — экранизация того самого рассказа «Хайлак» Вацлава Серошевского, который в своей каморке настукивает на печатной машинке герой «Кочегара» (2010).
Афтершоки балабановской фильмографии сотрясают российское кино даже спустя полтора десятилетия после его смерти, но одно дело — почтительно цитировать, совсем другое — присваивать себе в качестве элемента собственного произведения; для этого нужна отвага.
До Тарамаева и Львовой никто не решался показать на экране самого режиссёра, сыгранного молодым актёром из мастерской Брусникина Сергеем Карабанем (никто, разумеется, кроме него самого — в раннем «Трофиме» и в последнем «Я тоже хочу»). Появление этого эпизодического персонажа, мотивированного основной темой сериала (Балабанов в первую очередь ассоциируется с фильмами про бандитов из 1990-х), производит шокирующий эффект, обнажая странную двойственность этой фигуры, одновременно табуированной и культовой.
Готические «Жмурки»
По количеству трупов и плохо мотивированных убийств, доводящих зрителя до исступления, «Дети перемен» больше всего напоминают «Жмурки», задуманные и снятые как яркий комикс. Однако с визуальной точки зрения сериал Тарамаева и Львовой (кстати, обозначенный в титрах как «фильм» — традиция, возникшая в нашем кино ещё во времена «Школы» Валерии Гай Германики) выглядит чем-то совершенно противоположным кровавому балабановскому бурлеску.
Пытаясь нащупать эстетику недавно прошедшего времени, в середине нулевых режиссёр и его художница по костюмам Татьяна Патрахальцева пошли по пути эксцентрики и пародии, форсируя широкие плечи, оверсайз, турецкие кожаные куртки и кислотные акценты. Действие «Детей перемен» происходит в той же художественной среде — в стихии вещевых рынков и ветшающих советских палаццо. Но кожаным курткам и пёстрым свитерам Тарамаев и Львова находят эстетическое выражение, заставляющее вместо пренебрежительного «комикс» произносить уважительное «графический роман». Паблики в ВК про эстетику панельных окраин, Гоша Рубчинский, клипы Shortparis и много что ещё постепенно сформировали из этой сырой, неоформленной, грязной визуальной массы особый притягательный и одновременно отталкивающий стиль.
«Дети перемен» заставляют задуматься о том, что эстетика складывается из работы художников — и из работы времени, потому что только дистанция позволяет разглядеть в уродливом своеобразную красоту.
Одна из серий первого сезона заканчивается завораживающим долгим проходом Петра и его отца через фойе огромного здания, несущего на себе отпечатки советской идеологии, — нет смысла углубляться в этическую дискуссию о допустимости эстетизации этого мира: она уже состоялась.
В финале балабановской «Реки» — «якутского фильма», не законченного из-за аварии на съёмках и гибели исполнительницы главной роли, лодка с младенцем из деревни прокажённых уплывала в открытое море в сопровождении закадрового голоса самого автора. Оператор Сергей Астахов был против этой сцены: он считал, что зрителю надо оставлять надежду, а бескрайнее синее ничто, поглощающее ветхое судно, никакой надежды не оставляет. Хотя никто из главных героев «Детей перемен» официально не признан умершим, подвешивая зрителя в ожидании возможного продолжения, в финале второго сезона Тарамаев и Львова повторяют сцену из «Реки» почти дословно, отправляя Петра и Юру в последнее плавание через Стикс, попадающий в зону роуминга сразу двух миров. Если у вас с собой есть мобильный телефон, отсюда можно попробовать позвонить Балабанову — в каком бы мире он ни находился, он ответит.
