В праздничном прокате — «Чебурашка 2», сиквел самого кассового российского фильма в новейшей истории. Новые приключения ушастого существа и его расширенной человеческой семьи, обитающей в краю вечного лета, затрагивает темы смерти, потери, абьюза и привязанности.
О мощном терапевтическом эффекте фильма без спойлеров рассказывает Мария Кувшинова.
Три года назад первый «Чебурашка» привлёк в кинотеатры рекордную аудиторию — свыше 20 миллионов зрителей. Но в его успехе многим хотелось находить подвохи: первый большой хит, вышедший в прокат при полном отсутствии голливудских конкурентов, эксплуатация советского бренда, несовершенная компьютерная графика. Однако у фильма до сих пор высокие оценки в зрительских рейтингах, и если сегодня пересмотреть его без предустановленного скепсиса, то можно увидеть крепкую и совсем не примитивную историю про симпатичного иного, который привносит хаос и смысл в жизнь трёх поколений одной дисфункциональной семьи (пятилетний внук Гены до встречи с Чебурашкой молчит, а дочь, фактически брошенная отцом после смерти матери, не хочет поддерживать с ним отношения). Инородность заглавного героя, занесённого ураганом в наши края из далёкого тропического рая, настолько бросалась в глаза, что породила многочисленные гипотезы о его еврействе и даже вызвала протест у одного из депутатов Госдумы, разглядевшего в картине пропаганду постгуманизма или чего-нибудь похуже (в финале первой серии Чебурашка, иногда называющий Гену «мамой», отказывался принимать высокое звание человека, настояв на том, что остаётся собой — кем-то другим).
Авторы «Чебурашки», очевидно, создали мир, в который можно возвращаться до исчерпания франшизы. Однако до этой стадии пока очень далеко. Действие обоих фильмов происходит в стране застывшего утопичного времени, где в модифицированный советский херитадж аккуратно добавлены приметы капитализма вроде конкуренции двух производителей шоколада. Когда-то подобная реальность была описана культурологом Владимиром Паперным в неустаревающей книге «Культура Два». Согласно его теории, на смену модернизационному импульсу революции в российской культуре всегда приходит неподвижность, централизация и фантазия о вечном лете, нашедшая отражение в архитектуре сталинской эпохи с её средиземноморскими террасами, по шесть месяцев в году занесёнными снегом. Дендрарий, основная локация «Чебурашки», отсылает к знаменитому ботаническому саду в городе Сочи, воплощающем мечту северян о жизни в тёплом климате.
Во второй серии декоративных советских артефактов на экране станет заметно меньше, а примет капиталистической реальности — от грандиозного праздника в честь дня рождения девочки Сони до проекта строительства парка развлечений на месте дома Гены — заметно больше. Мир «Чебурашки» эстетически эволюционирует, в том числе вырываясь за пределы города — в дикую природу, куда дети и их друг отправляются в поход, — но остаётся узнаваемым и привлекательным, как разноцветные карточки теста Люшера, из которых надо выбрать самые приятные глазу.
В сиквел возвращаются все без исключения персонажи первой части (и появляется колоритный новый). А симпатичный пожиратель апельсинов делает заметный шаг в сторону человекоподобия, начав вместо коротких комических реплик разговаривать развёрнутыми предложениями. Однако в критический момент он запоёт колыбельную на таинственном языке, снова напомнив зрителю и самому себе, что его ассимиляция в семье Гены никогда не будет окончательной (и в этой колыбельной содержится краткое содержание третьей серии, которую нам обещают показать через год).
Чебурашка уже в начале картины осваивает терапевтический язык, называя ворчание Гены «оральной агрессией», а превращение героя Сергея Гармаша в компьютерного крокодила, впервые явленное ещё в трейлере, оказывается репрезентацией его абьюзивного поведения — так ушастый зверёк видит старшего товарища, когда от того исходит угроза. Оставаясь одновременно и главным героем, и иным, находящимся во внешней позиции по отношению к окружающим, в сиквеле Чебурашка гораздо более явно, чем в первой части, начинает выполнять функцию даже не терапевтического животного, а терапевта. «Вас заставляли всё время есть?» — спрашивает он у ещё одного опасного для него человека, на время парализованного таким неожиданным и точным вопросом. Как и в терапевтической практике, в фильме агрессия, насилие и навязанные семейные сценарии благодаря присутствию Чебурашки перестают быть «естественными» и впервые становятся распознаваемыми для героев, названными и отчасти обезвреженными.
Во второй серии Гена не просто вспоминает свою прошлую жизнь, строительство дома, что оказывается под угрозой, и знакомство с женой, а действительно проходит похожий на терапию опыт. Мы узнаём о его тревожности и стремлении всё контролировать (впрочем, отказаться от постоянной катастрофизации возлюбленного уговаривает женщина, которая ещё в первой части разбилась на дельтаплане).
Но через терапевтический опыт проходит и зритель, проецирующий на on/off отношения Гены и Чебурашки свои собственные привязанности, потери и соприкосновения со смертью. Безопасный, обаятельный, хорошо знакомый с детства зверёк на экране становится эффективным контейнером боли. По интенсивности этого переживания второй фильм Дмитрия Дьяченко сравним с ранними работами студии Pixar — с той существенной разницей, что на этот раз эмоциональное переживание доставляется средствами не глобальной, а собственной культуры. (Интересно, что теме работы с ПТСР посвящён и второй сезон сериала «Ландыши» — нашей специфической версии «Шербурских зонтиков».) Похоже, обстоятельства сложились так, что у российского зрителя появился запрос на исцеляющий коллективный опыт, а у российского кино — важная миссия за пределами «догнать и перегнать Америку» (и за пределами прямой пропаганды). И «Чебурашка 2» с этой миссией справился.
