В российский прокат вышло «Воскрешение» — третий фильм Би Ганя, вероятно, одного из главных авторов китайского кино прямо сейчас. Олег Ковалёв пообщался с режиссёром, разузнав о планах на будущее, восприятии Тарковского и свойствах кино пересекать границы культур и эпох.
Би Гань родился в 1989 году в китайском городе Кайли. Выходец из самой обычной семьи, он рос замкнутым ребёнком и часто закрывался у себя в комнате, лишь бы не попадаться на глаза бабушкиным гостям. В те годы до единственного в Кайли кинотеатра редко доезжало что-то интереснее экшн-комедий Стивена Чоу («Убойный футбол», «Разборки в стиле кунг-фу»). Выпавшие на период развода родителей, эти безудержно развесёлые фильмы горькой сладостью вписались в память будущего режиссёра. Впрочем, на его собственный авторский голос они повлияли примерно никак — чего не скажешь о неописуемом призрачном настроении, царившем в дождливых зелёных горах близ Кайли.
От первого фильма к третьему вы очень выросли в бюджетах. Вам комфортнее работать с крупным продакшеном или в более независимой позиции?
Би Гань: Три моих фильма за прошедшее десятилетие по-разному отвечали на трансформации китайского кинорынка, и потому для меня невозможно свести выбор рабочего состояния к бинарной оппозиции. С точки зрения творчества именно вскрытие неявных пограничных духовных территорий — воплощённых, в частности, в образе Кайли — кажется мне наиболее естественным.
Как вам кажется, есть ли у вас мотивы, которые навсегда останутся экзотикой для западного зрителя? Наш культурный код тянется от библейских сюжетов, а не от учений Алмазной сутры.
Би Гань: Полностью согласен, но в этом и заключается волшебство кино — связывать разные культурные корни, языковые системы и способы мышления. И при этом они нередко создают иллюзию отражения, проходя через зеркало кино.
С «Воскрешением» вы углубились в жанровое кино в разных вариациях. Каков шанс, что однажды мы увидим уся от Би Ганя?
Би Гань: Мне интересно снять фильм о боевых искусствах; есть ощущение, что такая возможность появится, но это точно не будет следующей моей работой.
В 2015 году, успев попробовать себя в поэзии, фотографии и свадебной видеосъёмке, Би Гань дебютировал в большом кино. Первым фильмом стала «Кайлийская меланхолия» — работа скромных бюджетов, отнюдь не скромных амбиций и огромной любви к родному городу. Сновидческое роуд-муви с собственным дядей в главной роли режиссёр снимал на университетские камеры и с посильной помощью всей своей семьи. Первых зрителей (дело было на кинофестивале в Локарно) особенно поразила 41-минутная сцена, снятая пусть и на коленке, но одним непрерывным планом, в течение которого главный герой успевает совершить путешествие по загадочной деревне, в которой прошлое, настоящее и будущее слились в единое лоскутное полотно из воспоминаний.
Не могу не спросить о Тарковском. Те, кто не смотрел его фильмов, воображают их как неописуемую заумь из символов, но на деле он целился в эмоции и интуицию. А чему этот автор научил лично вас?
Би Гань: Я думаю, вряд ли кто-то сможет снять кино лучше, чем Тарковский. Подобно одному из своих бессмертных персонажей, он держит в руках свечу, которая может погаснуть в любой момент; верит в то, что слабый, едва заметный огонёк способен осветить зеркало человеческого духовного мира и помочь разглядеть собственное расплывчатое лицо.
В моём сознании он никогда не был пользователем символов — он подлинный поэт кино. И хотя я не составляю и десятитысячной доли его масштаба, его главное влияние на меня заключается в том, что кино следует использовать для достижения тех мест, куда обычно добираешься с наибольшим трудом, — самых тёмных и непроницаемых границ мышления.
В каждой национальной кинематографии можно найти режиссёра, который свободно путешествовал по коллективной памяти своего народа. Тарковский в России, Вендерс в Германии, Эрисе в Испании, Ангелопулос в Греции, Линч в США. Вы бы хотели стать такой фигурой для современного Китая?
Би Гань: Дайте мне десять лет — тогда я смогу ответить на этот вопрос.
А как вы ощущаете себя в контексте современного китайского кино?
Би Гань: Я никогда не задумывался об этом всерьёз, поэтому могу лишь вспомнить реплику Цюя из второй новеллы фильма «Воскрешение»: «Я принадлежу только самому себе».
В своём втором фильме, мистической мелодраме «Долгий день уходит в ночь» (2018), Би Гань снимет ещё один впечатляющий непрерывный план, на этот раз длинною в целый час и в формате 3D. Причём сцена начинается с того, как герой — ещё один путешественник по Кайли и лабиринтам собственной памяти — заходит в кинотеатр, надевает стерео очки и благополучно засыпает (видимо, предавшись постыдному, но естественному желанию каждого киномана, попавшего на фильм Би Ганя).
Ваши сны — это единая вселенная или разные миры, что рождаются и погибают в течение ночи?
Би Гань: На мой взгляд, природа сна — это распад всей прошлой истории и её последующая перекомбинация. У сна нет собственного повествования, но в этих разрозненных и вновь собранных мгновениях скрыто бесчисленное количество историй.
В этой точке своего творчества режиссёр ставит жирный знак равенства между сновидениями конкретного человека и тем мистическим опытом, что разделяет горстка кинолюбителей, оказавшихся в одном тёмном зале. Коснувшись этого мотива в «Долгом дне», Би Гань выстроит на нём конструкцию «Воскрешения» (2025) — самого масштабного и амбициозного проекта своей карьеры. Фундаментом же послужит крупнейшая зона бессознательного из возможных — пространство коллективной памяти всего китайского народа. Фильм дебютирует на Каннском кинофестивале, где удостоится Специального приза жюри — считайте, награды за оригинальность.
Со зрительской точки зрения ваше кино интуитивно. Хотя не похоже, что вы балуетесь импровизациями. То же «Воскрешение» обладает кристально строгой структурой: шесть глав — шесть аятан — шесть жанров — шесть цветов — шесть отрезков истории Китая.
Би Гань: Это своего рода постоянный парадокс моего кино, и я сам не могу объяснить, почему так сложилось. Начиная с фильма «Кайлийская меланхолия» я пишу сценарии именно таким образом.
После первых новостей о «Воскрешении» многие решили, что вы снимаете своего «Бегущего по лезвию». Тогда фильм описывали как историю о женщине и ожившем андроиде, но в результате последний превратился в умирающего монстра-сновидца.
Би Гань: Нечеловеческий «киномонстр-сновидец» с самого начала предполагался именно таким, поскольку последующий сюжет разворачивается в рамках этого цикла. Но по своей рабочей привычке я обычно не стремлюсь раскрывать подобные детали в синопсисе. Конкретный образ кинематографического монстра-сновидца сформировался только на подготовительном этапе.
Будь у вас шанс вернуться в прошлое и показать «Воскрешение» одному режиссёру, которого с нами больше нет, кого бы вы выбрали?
Би Гань: Я решил отказаться от этой возможности. Спасибо за интервью.
