26 февраля в кинотеатрах стартовали показы документального фильма «Наум. Предчувствия» — поэтичного портрета легенды российского киноведения. В центре внимания — Наум Клейман, автор бесчисленного количества статей о кинематографе, в прошлом директор Государственного центрального музея кино и «Эйзенштейн-центра».
Говоря об искусстве, своей жизни или перипетиях российской истории, Наум Ихильевич прежде всего говорит о настоящем. Его слова подкрепляются образами, скрупулёзно выхваченными из столетней истории кино: «Броненосец “Потёмкин”», «Поздняя весна», хроникальные кадры протестов 1968-го, «В прошлом году в Мариенбаде» и другие значимые вехи.
Валерия Куприна поговорила с режиссёром Андреем Натоцинским об истории создания фильма, его природе, структуре и ожиданиях от проката.
Расскажите, как пришла идея сделать документальный фильм про Наума Клеймана?
Андрей Натоцинский: Кинематографичность Наума Ихильевича ясна с первого взгляда. Скорее возникает вопрос, почему такая идея не рождалась ранее. Да, с ним есть множественные интервью, но погрузить его конкретно в кинематографический контекст — на мой взгляд, это самое очевидное решение.
В процессе просмотра картины, где то и дело возникает противопоставление плёнки и цифры, а некоторые формальные приёмы вроде эффекта объектива Петцваля намеренно отсылают к аналоговому кино, начинаешь задаваться вопросом: снят ли фильм на плёнку или это умышленная стилизация?
Андрей Натоцинский: Стилизация. Сегодня, когда мы говорим про документальное кино, мечтать о съёмках на 35 или 16 миллиметров вообще не приходится — это безумно дорого. Я очень люблю плёнку и всегда стремлюсь приблизиться к этому чуду. Потому что, на мой взгляд, в отличие от цифры, стремящейся к предельной ясности и кристальной чёткости, плёнка несовершенна, а потому более приближена к реальной картине мира и к тому, как функционирует наша память. Когда мы говорим конкретно о фильме о Науме Ихильевиче, это, несомненно, был опыт нахождения подходящего языка. Я стремился выстроить такую композицию и так использовать эффект объектива Петцваля, чтобы оптически всё фокусировалось на Клеймане.
Тогда перефразирую: выбор стилизации под плёнку был обусловлен героем? Будь это не Наум Клейман, вы бы отказались от имитации в пользу цифрового изображения?
Андрей Натоцинский: Мы, несомненно, всегда находим язык исходя из замысла и задачи, причём порой под отдельные кадры или сцены. Мысли имитировать аналоговое изображение просто потому, что это Наум Ихильевич, который большую часть жизни имел дело с плёнкой, не было. Но весь разворачивающийся вокруг него мир (будь то мир реальный или воображаемый), на мой взгляд, располагал именно к этой идее, выстраивая вокруг себя монтажный и визуальный язык.
Как поддерживать этот баланс между искусственностью и натуралистичностью? Дело не только в стилизации, вы в принципе используете в фильме множество художественных перебивок, монтажных склеек, звуковых наложений. Каково это — строить повествование так, чтобы не возникало ощущения тотальной искусственности, но оставалось чувство достоверности?
Андрей Натоцинский: Я не думаю, что искусственность есть грех. Любое построение структурное, формальное — оно искусственное. И когда искусство искусственно — это замечательно. Другое дело, что любое решение должно быть обусловлено жёсткой внутренней логикой. За каждое такое решение автор должен брать ответственность. За каждую склейку, за каждый ход, за каждую линию, которую он протягивает. Мне не кажется, что в фильме есть нечто неоправданное с точки зрения структуры, он просто может казаться непривычным, но внутри него есть определённая логика, которая была найдена интуитивно.
К вопросу про интуитивность: идея подвязать к повествованию отрывки из ключевых произведений ХХ века, таких как «Хиросима, любовь моя», «Июльский дождь», «Октябрь», появилась уже в процессе съёмок или ещё на стадии проработки сценария?
Андрей Натоцинский: Изначально я вообще собирал так называемый семейный архив. Но в один момент я просто почувствовал необходимость смонтировать фильм так, как он смонтирован. Решение с «Хиросимой» и «Октябрём» было одним из первых. Я просто пришёл домой и нашёл этот ход. И вот это чувство, что всё начало складываться само собой, что вокруг всё заговорило, а ведь вокруг Наума и правда всё говорит. Нужно было просто услышать это. Я старался этому следовать.
В фильме есть отрывок, где Наум Ихильевич говорит о кинематографической полисемии, монтаже как сопряжении, а не стыке кадров. Считаете ли вы свою картину полисемичной и возникла ли мысль выстроить её подобным образом именно после этих слов?
Андрей Натоцинский: Мне хотелось бы так думать. Тот эпизод, о котором вы говорите, был уже следствием найденного подхода. Но, конечно, я старался создать фильм, который бы логически вытекал из Клеймана. То есть чтобы он стал в какой-то мере его монтажной репрезентацией. Озвученные в фильме мысли Наума Ихильевича были своего рода подтверждением, что я на правильном пути. Фильм начал говорить о себе сам.
Сегодня в документальном кино привычно чётко разделять положение зрителя на вуайериста и соучастника. В вашем фильме этого нет. Зритель постоянно находится в двойственном положении: то как бы подсматривает за Клейманом, то пытается считать все отсылки. Это был намеренный ход?
Андрей Натоцинский: Я никогда не стремился сделать документальный фильм. Более того, я не разделяю документальное и игровое кино, мне хотелось бы эту границу стереть. Я хотел бы верить, что кино — совершенно свободная стихия. И в этой свободе рождается смысл.
Вот вы говорите про двойственное ощущение. Наверное, это хорошо, потому что, когда человек сегодня приходит в кинотеатр, он настраивается на лёгкую прогулку. Кино не должно быть лёгкой прогулкой (цитата Франсуа Трюффо. — Прим. ред.). Оно должно цеплять тебя, оно должно переворачивать, всё время удивлять. Кинематограф должен удивлять. И не сценарными ходами, потому что они, в общем, всем известны.
Насколько ваш фильм подходит для неподготовленного зрителя, который ничего не знает о Науме Ихильевиче или в целом плохо знаком с историей кино? Это нечто универсальное или всё-таки больше сугубо специализированное?
Андрей Натоцинский: Я надеюсь, что фильм, хороший фильм, должен повествовать на разных уровнях. И, несомненно, в этом фильме есть пласт интеллектуальный, есть пласт монтажный, который должен и может считываться по-разному. Но также есть и чувственный, эмоциональный пласт, который, по моей задумке, должен влиять на людей вне любой интеллектуальной модели. Мне кажется, что даже человек, который ничего не знает о Науме Ихильевиче, может каким-то образом соотнести себя с ним. Это скорее некоторое путешествие, где герой является проводником. Поэтому уверен, что фильм может быть интересен разным людям вне контекста их погружённости в тему или специализированного образования.
Расскажите о дальнейших планах, есть ли у вас уже новые проекты в работе?
Андрей Натоцинский: Сейчас я работаю над восстановлением и завершением фильма Марлена Хуциева «Невечерняя». Марлен Мартынович снимал его много лет, примерно с 2003 по 2016 год. Фильм про встречи Толстого и Чехова. Так получилось, что мне было доверено вместе с Али Хамраевым и собственно Наумом Ихильевичем заниматься этим процессом. Это такое кинематографическое откровение — работа с этим материалом. И, конечно, для меня это подготовка к большой игровой работе.
