20 января Дэвиду Линчу могло исполниться 80 лет. Режиссёр умер 16 января 2025 года. С тех пор миллионы зрителей по всему миру неустанно тянутся к его кино, дарующему опыт нового переживания собственного тела и погружения в пространство тайны — дефицитных удовольствий в условиях современной алгоритмической индустрии.
Кинокритик Иван Афанасьев рассказывает, почему потеря Дэвида Линча ощущается так лично и интимно каждым, кто любит кино.
Год с момента смерти Дэвида Линча — не столько период траура, сколько стадия инвентаризации возникшей вдруг пустоты. Мы осознаём не факт исчезновения великого мастера, а потерю невоспроизводимых смыслов и ощущений, характерных только для его кино. Фильмы Линча не превратились в застывшую архивную классику, напротив — стали переживаться как редчайший и вечный ресурс чувств. Отсутствие Линча обнажает огромные структурные провалы современной индустрии, которая в стремлении всё объяснить становится всё предсказуемее и алгоритмичнее. Раньше эти пустоты заполнялись одним лишь присутствием Линча в культурном поле, его готовностью быть хранителем неведомого. Теперь ниша свободна и, скорее всего, уже никогда не заполнится. Что логично — ирреальность должна быть непознаваемой, особенно нами, обитающими при ярком свете ламп кинопроекторов.
За всё то время, что Линч оставался где-то рядом, между ним и его аудиторией установилось нечто вроде семейного доверия. Он никогда не был для нас далёким демиургом или холодным экспериментатором, оставаясь кем-то вроде бесконечно родного человека. Линч обладал редким бесстрашием. Он не боялся заходить в самые тёмные и пыльные комнаты человеческого сознания; не просто показывал нам наши страхи, а легитимизировал их, давая понять, что скрытые тревоги, странные предчувствия и необъяснимые видения абсолютно нормальны. Каждый раз он искал лакуны света среди бесконечной, неизведанной тьмы, и его уход — утрата как целого способа восприятия реальности, так и мастера, способного транслировать самые тонкие и невыразимые движения человеческой души на язык чистой физиологии.
Особая, почти интимная привязанность зрителей к творчеству Линча объясняется тем, что его миры никогда не были для нас набором интеллектуальных ребусов или отвлечённых сюрреалистических образов. Его кино работает не с логикой, а с соматикой — оно встраивается напрямую в нервную систему зрителя. Секрет его «близкого» ощущения кроется глубже, в области физических предчувствий. Линчевский сюрреализм — предельно осязаемая материя. Мы чувствуем его картины кожными покровами — ощущаем липкость дневного кошмара во «Внутренней империи», густоту воздуха в кадрах «Твин Пикса» или навязчивое, почти физически болезненное гудение старых приборов в «Голове-ластике».
Свет в его фильмах может быть ослепляющим, вызывающим реальную резь в глазах, а тишина в его сценах часто обретает плотность и температуру. Именно поэтому его миры кажутся нам такими знакомыми. Линч не метафоризировал подсознание, а воссоздавал доязыковые, почти первобытные ощущения, которые каждый из нас испытывал в моменты предельной усталости, страха или внезапного узнавания чего-то давно забытого. Его кадры заставляют наше тело резонировать, покрываться мурашками — эффект, который невозможно спровоцировать рационализмом. Телесность делает его искусство максимально близким. Режиссёр обращается к нам не как к зрителям, а как к живым и чувствующим существам.
Публичный образ Линча часто сводили к набору милых странностей: застегнутая на все пуговицы рубашка, ежедневные отчёты о погоде и неизменный кофе. Но за этим фасадом бойскаута из Миссулы скрывалась не эксцентричность, а особая творческая этика. Для Линча порядок не был противоположностью хаосу или ужасу. Напротив, именно избыточная, доведённая до стерильности система в его кино становится источником самого пронзительного страха (вспомните, как будоражит железобетонная структура «Шоссе в никуда», собранная на манер удушающей ленты Мёбиуса). Рутина — многолетняя медитация, повторяющиеся ритуалы, верность одним и тем же привычкам — служила Линчу своего рода защитным каркасом. Это была дисциплина человека, который ежедневно добровольно спускался в бездну и нуждался в прочной страховке, чтобы не раствориться в увиденном.
Контраст между его светлой, подчёркнуто вежливой персоной (которая, впрочем, не стеснялась иногда изысканно материться) и пугающим содержанием картин лишал его творчество налёта искусственно сконструированного безумия, как, например, у прагматика Ари Астера. Линч не упивался тьмой, а исследовал её с методичностью учёного и чистотой ребёнка. Мы воспринимали его как надёжного и честного проводника. Если этот аккуратный человек с добрыми глазами говорит, что за красной шторой или в складках тяжёлого бархата скрывается нечто запредельное, значит, в это можно верить. Потеря Линча — утрата примера баланса внутренней ясности и человеческой теплоты, едва ли возможного при постоянных соприкосновениях с самыми жуткими сторонами бытия. Он показал нам, что для встречи с настоящим кошмаром не нужно становиться безумцем — достаточно быть внимательным и дисциплинированным наблюдателем, который каждое утро проверяет состояние неба и честно сообщает нам результаты, какими бы они ни были.
Линч никогда не занимался манипуляциями. Напротив, предлагал нам высшую форму творческой свободы — право на соавторство. Он глубоко уважал свободу каждого на личное переживание тайны; доверял нам настолько, что оставлял один на один с неопределённостью, будучи уверенным, что мы достаточно взрослые и смелые, чтобы выдержать отсутствие инструкций.
Существует особая категория искусства, требующая для восприятия не только тишины, но и определённого времени суток или состояния, соответствующего ему (как в поэме «Тёмная ночь души» Иоанна Креста). Линч, безусловно, ночной режиссёр — в его кино много от сновидений. Его картины лучше всего раскрываются в моменты, когда дневная рациональность уступает место сумеркам сознания. Идеальное состояние для встречи с его мирами — лёгкая усталость, одиночество и полудрёма. Именно в такие часы защитные барьеры психики истончаются, и линчевская материя начинает проникать в нас беспрепятственно, резонируя с образами и страхами, обычно скрытыми за шумом и суетой повседневности.
В этом ночном просмотре всегда присутствовало что-то глубоко интимное, почти сакральное. Мы смотрим Линча так, как смотрят на пламя свечи или слушают шум дождя за окном, поддаваясь потоку ощущений. Его фильмы работают как порталы в зону, где границы между твёрдой реальностью и зыбкой фантазией размываются, а время начинает течь нелинейно. Ночные свидания с творчеством Линча превращаются в форму медитации: отсутствие яркого солнечного света помогает лучше разглядеть внутренние тени. Именно в темноте бархатистость его кино становится гуще, а свет придорожных фонарей — пронзительнее и тревожнее. Линч был волшебником, подобного которому, думается, больше никогда не будет.
