Говоря о спортивном кино, мы часто вспоминаем воодушевляющие драмы, где герой медленно, но верно движется к своему триумфу. Но этим смысловое и драматическое поле спортивных фильмов не ограничивается. В рамках выхода «Марти Великолепного» Джоша Сэфди в российский прокат Никита Гриньков вспоминает семь необычных фильмов о спорте, раскрывающих то суть политики, то иррациональное нутро человека.
«Великий экстаз резчика по дереву Штайнера» (Die große Ekstase des Bildschnitzers Steiner)
реж. Вернер Херцог, 1974
Вальтер Штайнер работает плотником, а в свободное время занимается прыжками на лыжах с трамплина. На международном соревновании в Югославии он ставит один рекорд за другим, несмотря на страх, что каждый новый полёт рискует обернуться смертельным падением.
Вернер Херцог известен тягой к одержимым персонам. Безумные пассионарии, они жаждут выйти за пределы социальных, культурных и природных рамок. Стремлению оседлать реальность, пусть и на доли секунды, неизменно сопутствует неосознанное влечение к смерти. Будь это подъём парохода на гору в «Фицкарральдо», жизнь среди медведей в «Человеке-гризли» или же трогательный в своей бессмысленности заплыв в «Стеклянном сердце» — везде присутствует взаимопритяжение гибели и победы, составляющих сущность испытания.
Не этим ли является спорт? Трамплин с настораживающим названием «Летальница» становится местом запредельного напряжения тела и духа. Будучи неигровым фильмом, «Великий экстаз резчика» наблюдает за развивающейся кривой состояния Штайнера: нервное ожидание прыжка переходит в эйфорию от победы, которая отступает перед страхом возможной смерти. Исцелить от ужаса способна лишь его причина, а значит, лыжника уже ожидает следующий скоростной спуск. Вызов невозможному усмиряет страх и становится условием утверждения собственного существования — человек находит себя в том, что поначалу ему кажется немыслимым.
«Такова спортивная жизнь» (This Sporting Life)
реж. Линдсей Андерсон, 1963
Начинающий регбист Фрэнк (Ричард Харрис) демонстрирует незаурядную игру, что позволяет ему подобраться к порогу высшего общества. Он живёт в надежде, что внезапный успех поможет преодолеть равнодушие бедной вдовы, в которую он безответно влюблён.
Британский режиссёр Линдсей Андерсон использует спортивную атрибутику для разговора о межклассовых отношениях «верха» и «низа». Следуя заветам британской новой волны, он тяготеет к социальным сюжетам, где место главного героя занимает рассерженный представитель молодого поколения. Неуёмная злоба на мир становится идейным топливом повествования. Поэтому такой контактный спорт, как регби, наилучшим образом выражает нескончаемую борьбу за место под солнцем. Здесь нет пространства речам о восстановлении попранной справедливости — важно лишь индивидуальное обогащение.
Спорт выступает удобным социальным и экономическим лифтом, не имеющим иных целей. Фрэнк привык играть грязно и добиваться победы любыми средствами. «Видишь, идёшь и берёшь. Всё очень просто», — строгая формула карьериста-физкультурника. Спортивный истеблишмент не понаслышке знаком с таким подходом, а потому одаривает перспективного игрока знаками исключительности: эффектный «ягуар», множество дорогих костюмов, частные вечеринки. Впрочем, красочный маскарад быстро раскрывает свою имитационную природу. Неотёсанный бугай обречён тешиться крупицами настоящей власти.
Неудержимая маскулинность, благотворно влияющая на спортивную карьеру, становится проклятием на любовном поприще. Врождённая громоздкость и грубость задавливают хрупкую психику возлюбленной. Алгоритм «поставил цель — добейся» даёт осечку и только приумножает чувственную дистанцию, что придаёт фильму отчётливо экзистенциальное звучание. Проговариваемый кризис доверия находит выражение в образном строе, где сложный каскад флешбэков создаёт объёмную карту памяти протагониста. Мизансцены излучают непреодолимое отчуждение, готовое вот-вот разорваться еле сдерживаемым гневом. А загадочный образ паука, схватывающий смутную тревогу финала, окончательно выводит ленту из грубого бытовизма и придаёт ей символической остроты.
«Спорт, спорт, спорт»
реж. Элем Климов, 1970
Спортивный киноальманах, разворачивающий сложную цепь историй, где между собой сплетаются абсурдный юмор, сновидения и тяжелейший труд. В конце 1960-х Элем Климов переживал тяжёлый творческий кризис. «Похождения зубного врача» вышли в ограниченный прокат и вскоре оказались «на полке», а постановка «Агонии» была запрещена Госкино за «неоправданное увлечение ужасным». Поэтому сборник спортивных новелл, снятый по сценарию Германа Климова, брата режиссёра и профессионального легкоатлета, оказался островом безопасного творчества в застойном водоёме цензурных запретов брежневской эпохи.
Документальная поэма миксует художественный вымысел и хроникальные свидетельства, дабы уловить всеобъемлющий дух Спорта. Пловчихи и марафонцы, боксёры и гимнастки, баскетболисты и прыгуны — сочетание их движений создаёт мозаику массовой спартакиады, ставшей неотъемлемой частью досуга советского человека. Общий пафос оздоровительного посыла разбавляется гротескными образами и комедийными вставками, что служат интермедией в составной спортивной драме.
Широкими мазками Климов рисует утопию, где спорт и искусство сливаются в единое целое. Звучат строки Ахмадулиной: «Суть судьбы есть вечный бег к победе». Семя единичного успеха прорастает на почве горького опыта многочисленных атлетов. Улучшение мирового рекорда на десятую долю секунды требует двадцатилетних усилий — труд и спорт совпадают по своей природе. Фигура дяди Володи, тренера, массажиста и рассказчика, формирует нарративный остов и становится узловой: тайное знание возводит его в ранг мудреца, направляющего молодёжь. Подрастающему поколению предстоит забраться на голову уходящему, чтобы ощутить величие победы и стать очередной ступенью для будущих рекордсменов — цикл замыкается.
«Офсайд» (Afsaid)
реж. Джафар Панахи, 2006
Группа молодых иранских болельщиц едет на игру национальной сборной за выход на чемпионат мира. Но женщинам в Иране запрещено присутствовать на футбольных матчах, потому попавшихся фанаток помещают в импровизированную тюрьму прямо за стеной стадиона.
В спортивной комедии Джафар Панахи придерживается реалистической традиции иранского кинематографа. Часть съёмок проходила во время реального матча между Ираном и Бахрейном на стадионе «Азади» (что, иронично, переводится как «свобода»), а в кадре отсутствуют профессиональные актёры. Антагонизм документального и художественного нивелируется в репортажной небрежности ручной камеры. Но лучше всего о «реальности» фильма говорит его запрет на территории Ирана — чувствительный нерв власти был задет точным режиссёрским выпадом.
В попытке обойти запрет на зрелище девушки мимикрируют под «легальный» пол. В их арсенале многочисленные маски: мужские причёски, военная форма, портреты знаменитых футболистов. Даже будучи вне трибун, они придумывают новые стратегии просмотра, а точнее — переживания. Отсутствующий футбольный матч (вос)создаётся воображением и комментариями охранников. Молодые призывники не вдохновлены выпавшей ролью надзирателей и служат под диктатом абстрактной фигуры «начальника», имеющего нужные рычаги давления. Но и его сила подрывается долгожданной победой сборной. В ликующей толпе растворяются бывшие противники, а политические и социальные коллизии меркнут перед искрами бенгальских огней. Панахи сохраняет привычный гуманизм, в котором спорт служит сплочению, а не разделяющему угнетению.
«Назидание»
реж. Борис Юхананов, Александр Шейн, 2017
Фильм-эссе о финале чемпионата мира по футболу 2006 года, где на 109-й минуте случился роковой удар головой Зинедина Зидана в грудь Марко Матерацци.
Борис Юхананов и Александр Шейн дешифруют не просто футбол, а игру человеческих судеб. Сценарий здесь излишен, жизнь сама рисует невообразимый сюжет. Он вплетён в мироздание — нужно лишь занять верный ракурс. Тогда перед взором откроется бескрайняя вязь событий, людей и мест, на первый взгляд не имеющих ничего общего. Это подвластно только объективу, благодаря которому авторы обнаруживают глубинные рифмы между Зиданом, ураганом «Катрина», войной в Ираке, моральными дилеммами и мифическим наследием.
Формат эссе, вбирающий в себя коллажи новостных сводок, сюрреалистичных рисунков и записей футбольных матчей, конструирует современную мистерию. Её главные герои — великие футболисты, взошедшие на спортивный олимп, а потому перешедшие на божественный уровень. Каждое действие Зизу, как на стадионе, так и за его пределами, испускает ауру откровения. Его фигура обрастает сакральным значением, воспаряет над бытием благодаря вниманию миллионов фанатов, взбудораженных красотой дриблинга или голевой передачи. В мощном катарсисе победы (или поражения) трибуны сливаются с игроком на поле, становясь неделимым целым. Увлечённые актом игры, они приобретают абсолютную прозрачность и естество.
Но каждое возвышение таит в себе неминуемый крах. Неконтролируемый аффект приводит к безрассудству. Камень преткновения французского полузащитника — Марко Матерацци, умелый провокатор и невозмутимый «ангел-истребитель». Происходит злосчастный удар, разделяющий мир на до и после. Конкретный человек становится жертвой собственных страстей: вспыхнувшая ненависть порождает катастрофу. Пара секунд телеэфира становится непреходящим назиданием всему человечеству о сдержанности. Его осталось только разглядеть.
«Одиночество бегуна на длинную дистанцию» (The Loneliness of the Long Distance Runner)
реж. Тони Ричардсон, 1962
Подросток Колин Смит (Том Кортни) попадает в исправительное учреждение после ограбления пекарни. Особое место в воспитательной программе занимает лёгкая атлетика, и на одной из пробежек Смит показывает превосходный результат. Впечатлённый способностями юного дарования начальник колонии решает использовать его в предстоящем марафоне.
Следуя первоисточнику, одноимённому рассказу Алана Силлитоу, Тони Ричардсон схватывает острые классовые противоречия английского общества 1960-х. Незатейливый сюжет из жизни рабочих вкупе с интерьерами бедных промышленных районов Ноттингема обеспечивают приземлённость атмосферы. Эстетика «кухонной мойки» лишает повествование мажорной интонации, что характеризует общий стиль британской новой волны.
Работая в рамках социального реализма, режиссёр переворачивает стандартный спортивный нарратив. Для Смита кросс не воплощает целеустремленность, а формулирует побег от гнетущей реальности. В то же время привилегированный класс пытается использовать телесные упражнения как фундамент строгой выправки. В этом заключается парадоксальность спорта. Стойкость духа соседствует с необходимостью подчиниться внешнему приказу: я делаю, а вы повторяете. Исправительный институт умело жонглирует этим трафаретом нормализации «дефективных» элементов общества. Может, поэтому спорт всячески пытается откреститься от политики, так как является её искажённым отражением.
Но лаконичный план подавления не справляется с кипучей кровью молодняка. При всех талантах Колин Смит не создан для спорта, он — бунтарь. Поэтому победоносный забег, обещающий парню беззаботную жизнь, оборачивается «поражением». Принципиальный отказ от первого места продиктован упрямой волей, которая противится любому, даже потенциально полезному подчинению. Его суть заключается в несогласии с окружающим миром, том самом одиноком забеге на дистанцию длиною в жизнь. В нём он предъявляет себя миру и сохраняет верность себе, так как знает, что «потеряться совсем — нельзя».
«Токийский кулак» (Tokyo Fist)
реж. Синъя Цукамото, 1995
Коммивояжёр Цуда (Синъя Цукамото) подозревает жену в измене со старым школьным приятелем. В попытке отстоять честь он бросает тому вызов, но с треском проигрывает — противник оказался матёрым боксёром. Цуда записывается в боксёрский клуб, дабы отомстить обидчику и реабилитироваться в глазах супруги.
Синъя Цукамото запечатлел по-настоящему кровавый спорт, превосходящий самые смелые фантазии Ван Дамма. Экспрессивный и грубый, «Токийский кулак» упивается своим гротескным ультранасилием, к которому пристрастен режиссёр. Ещё в «Тэцуо» он создал дикий симбионт человека с технологией и пульсирующей между ними сексуальностью. Оттуда же перекочевала неряшливость стиля с мельтешащей камерой и рваным монтажом.
Цукамото превращает спорт в механизм высвобождения инфернальной силы, где истязания собственного и чужого тела не оправданы каким-то высшим идеалом. Очевидность боли, её подлинность и однозначность позволяют сбежать от навязанной роли офисного клерка или примерной жены. Пресные будни не способны противостоять граду отточенных апперкотов и хуков, наносящих чудовищные увечья. В обезображенных телах обнаруживается извращённая красота: гематомы, рассечения и литры крови воплощают в себе эротическое влечение. Женщина, ставшая центром тяжести любовного треугольника, околдована животной силой, вожделеет её, а значит, все трое обречены на крушение в пучины безумия.
Цена притягательной звериной силы остаётся за пределами человеческого понимания — само сознание становится помехой. Разум погружается в сумерки боли и ненависти, где иррациональный импульс желания обретает безграничную власть. Это желание таится в каждом из нас — нужно лишь ослабить контроль и, попрощавшись с человеческим обликом, выйти на ринг.
