В российский прокат выходит фильм «Полутон» — клаустрофобический хоррор про девушку, которая ухаживает за умирающей матерью и параллельно пытается разобраться в загадке мрачных аудиозаписей для своего подкаста про сверхъестественное. Мы поговорили с режиссёром и главной актрисой картины про призраков, стыд, отношения с родителями.
Как вам кажется, что в фильмах ужасов пугает больше: звук или изображение?
Иан: Звук. Думаю, в любом фильме ужасов 80 % страха — это звук и только 20 % — изображение. Потому что звук работает с воображением. А оно пугает лучше всего, что мы можем показать на экране. Если я не показываю демона, то зритель сам дорисовывает его в голове. Но как только я его покажу и он окажется не таким, как вы себе представляли, всё рассыпается. Поэтому в «Полутоне» я пытался создать и усилить ужас при помощи звука, пустоты кадра и отсутствия визуальных подсказок.
То есть основную работу делает воображение? Получается, люди сами себя пугают?
Иан: Да. Я говорил со многими друзьями: часть из них фильм очень напугал, а часть — нет. То же самое было с «Паранормальным явлением», с «Ведьмой из Блэр». Если посмотреть на отзывы, то зрители делятся 50 на 50: тех, кого эти фильмы напугали до чёртиков, и тех, кого совершенно не тронули. Думаю, сильнее всего пугаются те, у кого богатое и подвижное воображение. Если вас не напугают такие фильмы — возможно, это даже хорошо. Значит, вы меньше боитесь остаться ночью в темноте. Лично я могу напугать себя очень легко.
Нина: У каждого из нас свои демоны. И если показать зрителю то, что пугает, например, конкретно режиссёра, то на кого-то это может и не сработать. Но когда фильм оставляет пространство для воображения — человек лично сталкивается со своим кошмаром. Это гораздо сильнее.
Это ваш полнометражный дебют. Часто дебютанты снимают картины, опираясь на какие-то свои переживания и опыт. В вашем хорроре много личного?
Иан: Очень много. Два с половиной года я ухаживал за родителями. У обоих диагностировали рак в начале пандемии COVID. Я вернулся домой, чтобы заботиться о них, и в это время начал писать сценарий «Полутона». Также я опирался на свои размышления по поводу религии. Я начал думать, почему определённые католические образы меня так пугают. Мне кажется, всё дело в чувстве вины и стыда. Помню сцену, где Иви смотрит на портрет Девы Марии, который висит на стене. Я сначала думал добавить какие-то визуальные эффекты, но потом понял, что это лишнее. Этот образ уже сам по себе вызывает чувство тревоги.
Я помню свой первый детский кошмар. В моей комнате на стене висело изображение Иисуса. И вот мне приснилось, что он смотрит на меня и качает головой. Я так сильно испугался, что резко проснулся и оказался в состоянии сонного паралича. Тогда я не знал, что это такое. Но это было очень травматично.
Мне кажется, круто, что сегодня хоррор не ставит своей главной задачей напугать. Это и правда довольно глубокий разговор о глубинных и тёмных проблемах. Но быть зрителем — одно, а сниматься в таком фильме — другое. Нина, было ли тебе страшно на площадке?
Нина: Я вообще человек, которого сложно напугать. Меня скорее пугает моя собственная голова, мои мысли, а не фильмы ужасов. Но с этим проектом всё было иначе. Если бы несколько лет назад, в более нестабильный период жизни, мне пришлось сниматься в таком фильме, возможно, я бы боялась, мучала бы себя вопросами: «А справлюсь ли я? Как эти съёмки повлияют на моё ментальное состояние?»
Но здесь я чувствовала себя в безопасности. На площадке все были добрыми, график — человеческим, атмосфера — очень уважительной. Мне позволяли работать на максимуме своих возможностей. А когда чувствуешь себя в безопасности, можешь заступать на самые сложные территории.
Я читала, что вы, Иан, снимали фильм в доме своего детства. Насколько это странно — создавать фильм ужасов в месте, заполненном личными воспоминаниями?
Иан: После опыта ухода за родителями я стал более эмоционально закалённым. Я ничего не боялся и ни о чём не тревожился. Меня не волновало, что подумает съёмочная группа. Всё, что меня волновало, — мама и папа. Но их уже не было. Поэтому в тот момент мне было всё равно. А вот команде было жутковато. Потому что я мог сказать: «Моя мама умерла прямо там, где ты сейчас стоишь». И в доме происходили странные вещи. К концу съёмок вся команда поверила в призраков — у нас на площадке точно был один. Но это был дружелюбный призрак. Как Каспер. Думаю, это была моя мама.
Нина: Я правда верю, что духи его родителей были там во время съёмок. И мне это не кажется чем-то странным. Иногда сам собой включался и выключался свет между дублями. Иногда ощущалось чьё-то присутствие. Но это не было чем-то страшным или тёмным. Скорее наоборот — как будто родители Иана присматривали за нами, заботились.
Главная героиня чувствует себя запертой в доме и в заботе об умирающей матери. Как вы считаете: забота о пожилых родителях — это обязанность ребёнка? Возврат долга?
Иан: Думаю, всё зависит от человека. Мои родители были замечательными людьми. Для меня было очевидно, что я должен это сделать. Но у кого-то другой опыт отношений с родителями. Кто-то не считает это обязанностью. Поэтому универсального ответа нет.
Нина: С одной стороны — это действительно твой долг. С другой — ты имеешь полное право испытывать самые противоречивые чувства. Здесь нет простого ответа.
Мне было трудно понять отношения Иви с матерью. Любила ли она её? Была ли счастлива рядом с ней?
Иан: Подсказка скрывается в голосовом сообщении от матери, которое Иви хранит и переслушивает. Оно говорит о двух вещах. Во-первых, мать умела вызывать чувство вины. Была строгой, требовала ходить на мессу. Во-вторых, она была хорошей матерью — иначе Иви не возвращалась бы к этому сообщению.
То есть Иви любила мать, но не ощущала свою связь с религией. Между ними был конфликт: что происходит, когда ты уходишь от веры, а твоя мать остаётся внутри неё? Иви вынуждена вернуться туда, откуда пыталась уйти. И в итоге понимает: своих демонов она создала сама.
Почему для истории важно, что в центре сюжета именно отношения матери и дочери, а не матери и сына, например?
Нина: Статистически именно женщины чаще берут на себя заботу о пожилых родителях. И то, через что женщина проходит как дочь, позже она часто проходит как мать. У Иви происходит интересный переворот: раньше мать контролировала её жизнь, а теперь Иви получает власть над жизнью матери. Меня вообще очень интересуют отношения матерей и дочерей. Это одна из самых сложных связей в жизни.
Иан: Мне нужен был персонаж, перед которым бы стоял выбор с очень высокими ставками. С сыном это бы не сработало. Быстро стало ясно, что эта история глубже. Иви заботится о матери, которая когда-то заботилась о ней. Роли поменялись. И одновременно она беременна. Теперь она не знает, в какую сторону двигаться: назад — к матери, или вперёд — к своему ребёнку. С мужчиной в центре выстроить такую драматургию было бы сложнее.
Простите за личный вопрос: Иан, у вас есть дети? Понимали ли вы, какой это тяжёлый фильм для родителей? Повторяющиеся крик и плач ребёнка — это было буквально невыносимо.
Иан: Нет, у меня нет детей, и я не думал специально о том, как фильм воспримут родители. Но многие родители говорили мне, что после появления ребёнка фильм стал ощущаться острее, пугать сильнее. Это был побочный эффект моего желания сделать максимально страшное кино. Возможно, это связано и с моим собственным страхом перед родительством.
Фильм может пугать по-разному. Родителей — потому что они боятся за детей. А тех, кто не хочет детей, — потому, что если заглянуть внутрь себя, часто оказывается, что дело не в нежелании, а в страхе. И тогда возникает вопрос: нет ли внутри тебя собственного демона? Я и сам задавал себе этот вопрос.
Я вырос в культуре вечеринок, гиперсексуальности. Я рос со старшим братом, видел все эти плакаты с женщинами на стенах в его комнате, наверное, я слишком рано столкнулся с токсичной маскулинностью. Это увело меня не туда. Я понял это только во время работы над фильмом. Но теперь я понимаю, что хочу завести и семью, и ребёнка.
Для меня одна из главных тем фильма — изоляция. Принудительная изоляция в доме из-за болезни матери. И добровольная изоляция Иви через подкаст, который она создаёт. Это ведь её способ спрятаться от мира, так?
Иан: Да. Страх изоляции — очень мощный страх. Самый страшный фильм для меня — «Изгоняющий дьявола». И только во время работы над «Полутоном», я наконец осознал, почему эта картина так меня пугает. Там в центре повествования мать-одиночка, с дочкой которой происходят страшные вещи. И она не может покинуть её ни на минуту, не может сказать второму родителю: «Ты побудь с ней пару дней, а я выйду перевести дух». У меня был похожий опыт. У моего брата трое детей. Так что никто, кроме меня, не мог заботиться о родителях. Я чувствовал себя как та мать в «Изгоняющем дьявола», ощущение, что у тебя нет выбора. И в такой ситуации остаётся только решить, как воспринимать происходящее. Тогда я неверно отнёсся к ситуации. Сейчас я это понимаю. Я пил, когда писал «Полутон». Так что всё, что испытывает героиня в фильме, — это отражение того, что я чувствовал по отношению к себе.
Нина: Первое, что меня испугало при чтении сценария, — клаустрофобия. Почти всё действие происходит в одном доме, в замкнутом пространстве, рядом с одним человеком, без возможности уйти. Я сама боюсь замкнутых пространств, так что эта часть истории меня очень зацепила.
Но ещё важнее для меня была тема вины перед родителями. Я сербка, и чувство родительского долга мне очень знакомо. У нас есть в языке слово «срам». Чувство стыда и страха разочаровать родителей. Вина, постоянное ощущение, что ты недостаточно хороша, если не соответствуешь ожиданиям родных, — это очень знакомый мне цикл.
Почему ваши герои и люди в целом продолжают искать страшное, сверхъестественное? Устанем ли мы когда-нибудь от таких историй?
Иан: Думаю, нет. Люди ищут острых ощущений. После разговоров со зрителями я понял: у всех есть собственные демоны. Когда они смотрят такие фильмы, внутренние демоны как будто выходят наружу — отражаются на экране. А когда фильм заканчивается, приходит освобождение. Катарсис. Мне кажется, именно этого ищут поклонники хоррора. А ещё фильмы ужасов сближают людей. Когда смотришь страшный фильм с кем-то, вы становитесь ближе. Даже физически. Хочется прижаться к другому, потому что страшно.
Нина, а ты поклонница жанра хоррор?
Раньше — нет. Но за последние десять лет хоррор стал ярким и художественно разнообразным способом говорить о социальных проблемах, в этих фильмах затрагиваются важные темы. И качество хорроров сильно выросло — настолько, что жанр буквально силой затянул меня в свой мир.
С этим качественным скачком я вообще стала иначе относиться к жанровому кино. Раньше мне были ближе реалистичные драмы — и в кино, и в книгах. Но я понимаю, что фильмы ужасов могут помочь добраться до сути вещей даже эффективнее, чем реалистические истории.
