Фото: Artlight/Invada Film
В российском прокате идёт магнетическая «Планета» с Сергеем Гилёвым в главной роли. Фильм рассказывает историю советского режиссёра, который пытается сделать большое кино про космос в крайне стеснённых условиях. Мы поговорили с Михаилом Архиповым о том, как он с командой создавал космос, о фигуре Павла Клушанцева и о том, как звучит Венера.
Изначально вы задумывали сделать большое документальное кино про пионера спецэффектов — Павла Клушанцева, фигуру для кинематографа культовую, но не слишком известную в широких кругах. С чего началось ваше очарование его личностью?
Михаил Архипов: Мой мастер Олег Ковалов подарил мне книжку про Павла Клушанцева. И я был поражён тем, что на самом деле будто бы ничего про него толком и не знаю. До этого весь сай-фай для меня был просто любимым жанром, я не всматривался в него с профессиональной точки зрения. А учился я не на постановщика, а на киноведа. И на тот момент у меня не было ни одного шанса самому снимать кино.
Клушанцев — не какой-то забытый гений, он достаточно известен среди профессионалов и любителей жанра.
Не было такого, что вот именно я и открою его публике. Более того, уже есть несколько примечательных документальных фильмов про него. Например, «Звёздный мечтатель», датский фильм, в котором биография Клушанцева рассказана ещё и от лица тех, кто был с ним знаком. То есть я не начал заниматься фигурой Клушанцева с нуля. Но было бы глупо делать кино, которое просто встало бы в ряд с другими через запятую.
Я хотел посмотреть на эту фигуру немного под другим углом. И в моём фильме я не рассказываю про гения Клушанцева, который снял «Планету бурь». Нет, мой фильм про человека, у которого были огромные мечты, но возможностей было не так много.
Я с вами не соглашусь, но не спора ради. Мне кажется, что личность Павла Клушанцева вовсе не так известна, как вам кажется. Действительно, в профессиональной среде — да, но массовый зритель вряд ли хорошо понимает, о ком речь. Но при этом думается, что для вашего фильма «Планета» вообще не так важно, кто в центре — Павел Клушанцев или какой-то другой советский режиссёр-мечтатель.
Это правда. Хорошо, что вы именно так сформулировали, потому что действительно это не важно. Я не снимал кино в дежурном разрезе, что Павел Клушанцев — наш гений, у которого всё украли, как принято ошибочно считать. Но мы не могли совсем не упоминать его при разговоре о нашей картине. В «Планете» нет героя Клушанцева, есть Беренцев. И наш фильм — не байопик. Хотя, конечно, он и посвящён Павлу Владимировичу.
Ваш нетипичный герой оказывается в довольно типичных драматургических обстоятельствах. Есть вот художник, у которого большие мечты, но реальность пытается вставить ему палки в колеса. Но он не сдаётся и идёт к своей мечте. Чаще всего в таких историях мы привыкли восхищаться упорством и благородной горячностью подобных героев. Беренцев же создаёт впечатление такого уставшего мечтателя, который вот-вот готов сдаться и сложить руки. То есть это не вдохновляющая история успеха, когда человек силой личности ломает траекторию развития событий. Ваш герой двигается будто по инерции, но, может, мне и показалось.
Есть фильмы об успехе, а есть фильмы о неуспехе. Неуспех для художественного образа всегда слаще и притягательнее. Я не хотел делать кино про гениальную неудачу, но в то же время я же не показываю, каким получился фильм, который воображает Беренцев.
И да, эту усталость с Сергеем Гилёвым проговаривали.
Но не в борьбе с обстоятельствами тут дело. Где-то я читал, что Беренцев противостоит директору киностудии. Но на самом деле для него этот директор, эта бюрократия настолько вторичные и мелкие вещи по сравнению с тем, что он делает. Тут нет никакой борьбы с системой, просто потому что ему до этого нет дела. Герой противостоит энтропии как таковой. И, кстати, мои первые зрители, из тех, кто не уверовал в драмадельство, прекрасно это почувствовали.
Мне кажется, что такой фильм, как «Планета», — это очень классная возможность для режиссёров поиграть в то самое ламповое кино, которое ты буквально можешь потрогать. Все эти космические декорации, которые Беренцев строит вместе с командой, миниатюры, их же создавали вы. Насколько для вас было интересно работать с этими докомпьютерными спецэффектами?
С каким наслаждением мы делали все эти макеты, какое это было волшебное время — съёмка «Планеты», вы даже не представляете.
Мы, как мальчишки, упивались возможностью строить космические корабли, собирать их, пересобирать.
У нас была компания из четырёх человек, и мы с детским восторгом всем этим занимались. Девушки у нас создавали космические костюмы, продумывали дизайн, фактуру. А мы вот ломали голову, как маленького космонавта поместить в корабль. Нужна проволока, что делать дальше? И вот взрослые мужчины за 40 возятся с миниатюрой целыми днями. Я понял, что хочу и дальше развивать этот способ съёмки. Где-то прочёл, что тот же Дени Вильнёв любит прибегать к методу больших миниатюр, использует комбинированные съёмки. Мы засматриваемся, конечно, фильмами про космос, технология подарила нам невероятные возможности. Но всё равно, когда смотришь такое кино, сделанное на компьютере, ощущения какие-то странные. Я не чувствую ни фактуры, ни объёма. А в нашем фильме мы играли в космос. Сколько часов мы продержали Серёжу подвешенным на большой высоте, подумать страшно. Но он героически всё выдержал.
Сергей Гилёв, говоря о «Планете», особенно восхищался скафандрами.
Да, наши скафандры практически повторяют костюмы из «Планеты бурь», но всё равно есть отличия. Когда я только посмотрел фильм Клушанцева, то меня поразило, как круто смотрятся люди в этих блестящих металлических кирасах (защитное снаряжение). И я решил немного доработать эту тему. Я называю их «конкистадорские кирасы».
Конечно, весь этот советский ретрофутуризм очаровывает, когда в космос смотрели с надеждой, а слово «другой» как будто бы происходило от слова «друг».
Но в то же время покорение космоса, которым мы все так восхищались, — это всё равно немного захватническая тема, разве нет? Это не исследование, а именно покорение. Если вы летите в открытый космос, чтобы найти другие миры и подружиться с их жителями, то зачем вам оружие? Так, на всякий случай, верно? И я просто усилил это противоречие. Поэтому у нас и оружие более крупное, бросающееся в глаза.
Расскажите немного, как вы работали с музыкой. В фильме она потрясающая, по-настоящему гипнотизирует и завораживает.
Мне повезло, и я познакомился с композитором Алексеем Ретинским, резидентом петербургского «Дома Радио». Я ему предложил сотрудничество, и он согласился. Мы стали думать, как же звучит космос. Он мне говорит: «А никак не звучит, в космосе звук не распространяется». Тут мы крепко задумались, что нам вообще делать. Но постепенно начали раскручивать эту идею. Алексей не творец мелодии, его музыка другая, она как бы заполняет собой всё пространство. Это чистый авангард. И я спрашиваю: «Может, мы привнесём что-то из эпохи, какую-то мелодию?». И он отвечал «Миша, мелодия — это так скучно».
Но я поставил ему саундтрек из разных фильмов Павла Клушанцева, и эта музыка его увлекла на создание нового, своего. Он сочинил довольно простую мелодию и потом растягивал её как ему хотелось. Когда я пересматриваю какие-то сцены, то будто слышу музыку Клушанцева в некоторых моментах. Но это оригинальный Алексей Ретинский.
Ещё у нас была безумно интересная работа с саунд-дизайном. Звукорежиссёр Саша Ванюков сотворил невероятное. Мы думали, как же должны звучать голоса в скафандре. И он записал актёров на старый плёночный магнитофон, потом доставал эту плёнку, сминал её, снова вставлял в аппарат и запускал. Он бесконечно экспериментировал.
У нас не только декорации и космос сделаны вручную, но и звук.
И ещё одна моя любимая история про звук. Это голос Имы Сумак в нашем фильме. Про Иму Сумак уже давно все забыли. Но в конце 50-х — начале 60-х она была звездой мирового масштаба, гастролировала по всему миру. Именно в 1960 году она с мужем с пафосом прилетает в Советский Союз и даёт несколько концертов. Один из них, к счастью, был записан в Гостелерадио. И эти записи я нашёл в архивах. Клушанцев в тот момент как раз думал, а как ему сделать звук в «Планете бурь». А Сумак в СССР. И он упросил её, даже не с первой попытки, не со второй, озвучить его Венеру. Он был очень упорный. И она подписала контракт с «Леннаучфильмом», чтобы её голос подарили Венере. Представляете?
Этот магический голос, который мог брать пять октав.
И я думал: как я могу в своём фильме оригинально использовать голос Имы Сумак? И решил включить её как персонажа второго плана. Она у меня представлена именно в амплуа эстрадной певицы. Её слушает студийный водитель по радио. И хроникальный кадр с женщиной-жрицей, которая вздымает вверх руки, — это она собственной персоной. Кто-то подумает, что это просто советская хроника, но это кадры с мировой звездой, о которой теперь мало кто знает.
Наша Венера тоже звучит по-особенному. Лёша Ретинский сочинил удивительную музыку, в которой ты слышишь то ли пение ветра, то ли женский голос, то ли чайку, которая кричит над Невой. Я очень люблю наш саундтрек.
